Семнадцатилетний Илья, прижав локти к бокам, с трудом протискивался сквозь толпу. Взгляд, привыкший цепляться за детали, скользил по прилавкам. На полусгнивших строениях, вместо мяса, овощей или фруктов, лежали свитки и документы. Одни, потрёпанные и перевязанные бечёвкой, светились в глазах парнишки тусклым, угасающим светом. Другие, новее, на качественной бумаге пылали ровным, уверенным светом. Торговцы, если можно было так назвать продавцов душ, в белых перчатках обращались со свитками максимально почтительно. Долговые расписки. Кабальные хартии. Обещания, скреплённые магией слов, что была крепче прутьев в железной клетке.

Илья с рождения мог чувствовать нутром каждую. Это было его личной способностью и главным секретом в жизни. Мама с детства твердила ему, что никто не должен об этом узнать. Мол, тогда его навсегда заберут из семьи и начнут изучать в подвалах Коллегии Клятв. Месте, где обучали магии слов. А точнее, способам вплетать её в юридические документы. Но, мамы не стало, а Илья должен был позаботиться о сестре. Любыми средствами. Вот почему он уже час рыскал по рынку, в поисках Ани, стараясь не смотреть лишний раз на товар. Все эти клятвы и обязательства давили на подсознание раздражающим гулом. Он слышал их даже не барабанными перепонками, а кожей, нервами, чем-то глубинным, что сидело в Илье от рождения. Вон там, за прилавком, ярко-жёлтым горел договор о поставке зерна — честный, пахнущий полем и потом фермера. А вот здесь алым, ядовитым пламенем, полыхала хартия на якобы «добровольное» услужение, от которой юношу стало подташнивать.

Он нашёл сестру в конце рядов, упирающихся в грязный пирс. Место откуда в сторону Дома Монеты уплывали лодки с рабами. Напуганная Аня стояла, вжавшись в стену. Худенькие плечи девочки тряслись мелкой дрожью. Перед ней, уместив толстый зад на скрипучий табурет, сидел ростовщик. Судя по знаку весов с золотыми гирями на его рукаве, Человек Дома Монеты. Тучное тело, истекающее потом с невыносимой примесью запаха чеснока, было облачено в камзол цвета тусклого золота. На лоснящейся шее поблёскивала тяжёлая цепь, на которой висел напёрсток из тёмного металла с крошечными, идеально отточенными чашами весов. Знак гильдии ростовщиков. Боров щёлкнул им по печати на свитке, лежавшем у него на коленях, лёгким, выверенным жестом.

— Ну что, милая? — голос ростовщика был ровным, почти вежливым. От чего становилось ещё страшнее. — Все сроки вышли. Или плати, или подписывай это.

Он потряс в воздухе ещё одним свитком. Маленьким и аккуратным. От документа исходил прохладный, но цепкий свет.

— Пункт седьмой, подпункт «б»: «В случае кончины одной из сторон, обязательства переходят на ближайших кровных родственников, с моментальным взысканием всей суммы». Всё честно.

Испуганная Аня, едва сдерживая слёзы, качала головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Не можешь заплатить? — ростовщик щёлкнул языком. — Ничего, у Дома Монеты всегда есть альтернативные варианты. Новая хартия… она лояльна. Всего пять лет службы в прачечных. А там, глядишь, грудь с попкой вырастет, сможешь себя проявить в ином статусе.

Взбешённый Илья рванулся вперёд, заслоняя собой сестру.

— Отстань от неё. У нас с Домом Моста была договорённость. Отсрочка до конца месяца.

— Была, — согласился ростовщик, ещё раз щёлкнув напёрстком по печати. — Но, как видишь, мальчик, обстоятельства изменились. Да и проценты капают. Каждый час. Так что… Или платите, или пусть подписывает.

Он протянул новенький свиток, без подписи, Ане. Бумага зашелестела. Холодный свет отбрасывал блики на испуганное лицо. Девочка рванулась вперёд, пытаясь выбить свиток из рук жирдяя.

— Не смей! — крикнула она, но голос предательски сорвался на всхлип.

Ростовщик даже не шелохнулся. Лишь чуть отвёл руку, а взгляд скользнул куда-то в сторону. Последовал почти незаметный кивок.

Илья посмотрел на их старую хартию, лежащую на коленях ублюдка. Единственное, что осталось от мамы. Он вспомнил, как та подписывала её. Затхлая лавка, тот же запах, но другое лицо. Ростовщик помоложе с глазами, видевшими в людях только цифры. Мама долго водила пером поверх строк, бормоча: «Это временно, Илюша… мы выберемся…». Эта хартия стала их общим позором и гарантией, что их «заметят» в Реестре. С тех пор Илья ненавидел документ почти так же сильно, как ненавидел бессилие, которое заставило мать его подписать. Ненавидел в нём каждую буковку. От накопившегося отчаянья с яростью, с парнем стало происходить то, что он всегда старался в себе подавлять.

Мир в глазах Сиверова померк. Гул рынка стих. Илья видел перед собой только свиток. Но, не просто видел — он его чувствовал. Текст в его взгляде стремительно переставал быть текстом и становился структурой. Переплетением сияющих, пульсирующих нитей из обязательств семьи. Одни из них были толстыми и прочными — основной долг семьи. Другие, помельче, но жилистые — проценты. Следом показались тончайшие, почти невидимые паутинки. Те самые коварные пункты о немедленном взыскании и перекладывании долга. Они искривляли все полотно договора, словно кривое зеркало.

Одна из магических паутинок, та самая, в которую тыкал жирный палец, тянулась к сестре, чтобы опутать девочку навсегда.

«Клятва без согласия — узда, а не договор», — пронеслось в голове Ильи.

Рука сама собой рванула вперёд. Он не собирался красть свиток и не знал ни единого заклинания. Просто ухватился за эту тонкую, ядовитую нить и мыслено, всеми фибрами разъярённой души, рванул на себя. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Резкий, высокий, болезненный.

Свет старой, семейной хартии ослепительно вспыхнул и тут же погас. Бумага на глазах начала чернеть и рассыпаться в пепел. Люди вокруг застыли в немом изумлении. Наступила напряжённая тишина.