Наше поселение стали называть «тихой долиной». Только вот тишина, даже в небольшой стае понятие относительное. Особенно когда рядом поселились личности, которые не считают нужным прятать ни ласку, ни ссоры, ни примирения. Как часто, пропитанный правилами приличия человечества, я ловил себя на том, что смущаюсь… Но, потом вспоминал. В мире Эмбрионы стыд — роскошь. Его себе позволяют только те, кому ничего не угрожает. Увы, даже после победы над «Тем, Что Ждёт», мой новый мир нельзя было именовать идиллией. Потому что несколько месяцев назад в «тихую долину» явилась незваная гостья.

Каэла.

Имя девушки-ящера звучало мягко, словно шелест листвы, но пахло горячим песком и холодной властью. Она прилетела одна, верхом на крылатом чудовище, поведав, что некая «Повелительница Тысячи Солнц» заинтересована во мне так, как хирург интересуется редкой опухолью. Без эмоций, но с профессиональным азартом. Я тогда отказал. Спокойно. Можно даже сказать, вежливо. После чего ящерица слиняла, бросив на прощание фразу, эхо которой я теперь постоянно слышу даже во сне. «О нём узна́ют и за ним придут».

С того дня мы перестали жить «как получится» и стали жить, как умеет стая, ожидающая беду. С патрулями, сигналами, правилами. С укрытием для щенков, где их спрячут первыми, если запах в воздухе станет неправильным.

Сегодня в очередное обычное утро, я снова попытался убедить себя, что это привычная жизнь. В утреннюю смесь ароматов активно вмешивался запах… моих грядок. Да, я ботаник. В моей голове мир делится на растения, их потребности, привычки и новые способы уговора расти там, где надо было именно мне. В долине я смог погрузиться с головой в свои увлечения. Копал грядки, искал баланс света и влаги, экспериментировал с удобрениями, ругался с особо вредными сорняками. Первые месяцы я выращивал всё на чистой дисциплине. На земной привычке к порядку. Потом моя пробуждённая магия, как ненормальный помощник-стажёр, начала подсовывать идеи. Подозрительно… аккуратные.

Я видел это даже сейчас. Рядки, которые я вчера полил, стояли ровно, как под линейку. Даже слишком ровно. Листья на молодых кустиках выстроились симметрично, словно кто-то отрисовал их под копирку. Не то чтобы это было уродливо. Наоборот, красиво до мурашек на заднице. Только красота эта была неправильная. Неживая и слишком… математическая.

Почесав переносицу, я вдохнул и поймал в самом конце запаха тонкую нотку, которой в долине быть не должно. Не дым. Не смола. Озон. Еле заметный. Как после грозы. Только грозы вот уже месяц как не было.

Ниже по склону уже закипала жизнь. У поселкового навеса кто-то точил нож, кто-то ругался из-за соли, а двое подростков-волчат таскали воду и делали вид, что это тяжёлое мужское дело. У очага антропоморфная самка перебирала сушёные травы, и я по запаху понял, сегодня готовят отвар «для крепкого сна». Значит, ночью кто-то снова не спал из-за прилива страсти или того, что молодые слишком громко «мирились», разбудив всех соседей.

Пять лет назад я бы покраснел. Сейчас только вздохнул. Стая не прячет интимную жизнь. Это закон. Стая прячет только детей, когда пахнет угрозой.

— Папа!

На крыльце возник Лир. Точнее… главная проблема моего отцовства. Первый официальный оборотень на этой планете. Четырёхлетний пацан, который был солнечным человечком и волчонком с серебристой шерстью, в одной оболочке. Причём переключение между этими состояниями происходило не по команде, а по его стихийному настроению. Сейчас сын был в своей промежуточной форме. Человеческий облик с чуть острыми скулами, лохматые треугольники ушек и хвост. Настоящий, волчий, отражающий настроение сына лучше любого психолога. Пышный веник ходил ходуном, что означало: он пришёл не учиться. Он пришёл побеждать.

Читать на author.today / Читать на litres.ru / Читать на litmarket.ru